17:38 

№63. Воспоминания графини Блудовой

волчок в тумане
Я не червонец, чтоб быть любезен всем
Давно здесь не был, ну да ладно, чо уж там...

Читаю сейчас прекрасные воспоминания графини Блудовой. Так умно, талантливо написано, такие мысли интересные, такое время идиллическое, утешное (её глазами, разумеется) - о таком былом Бунин всю жизнь тосковал.

«Моя жизнь была самая счастливая, следовательно, самая однообразная, без всякого драматизма. Обстоятельства так мне благоприятствовали, что я не имела ни нужды, ни желания, ни случая выходить из семейного круга обязанностей, а в семействе все было тишь и гладь, да Божья благодать. Так живется хорошо, но рассказывать нечего.
Я всю жизнь была только зрительницей, конечно, заглядывая иногда за кулисы, но не играя никакой роли на театре общества или истории. Много, в полвека, видела я и слышала, и одно разве может быть занимательно к моих записках: это — отголосок прошлого, хотя недалекого времени, его воззрений, суждений и чувств, которые уже столько изменились или изменяются, что, может быть, стоит сохранить их образ, пока он не совсем забыт.»

* * *
"Когда батюшка жил холостым в Петербурге, он получал очень скудное содержание (а натура его была русская, тароватая), и в два первые месяца у него выходила почти вся треть. Он берег ровно столько денег (по рублю на вечер), чтоб всякий день ходить в театр, который он страстно любил; вместо же обеда, завтрака и ужина, он с своими любимыми друзьями, Жуковским и А. И. Тургеневым, довольствовался мороженым с бисквитами у кондитера Лареды, где у него был открытый кредит."

И вот еще про привидения, разбойников, взятие Измаила, про пленных турчанок, царей, крепостных, генералов:


* * *
"Матушка была очень дружна с сестрами Каховскими; одна, Александра, умерла в чахотке и имела способность видеть не будущее, но далекое настоящее, посредством зеркала. Во время долгих отлучек батюшки, когда он не был еще принят как жених княгинею Щербатовой, но в душе был единственным суженым княжны, она прибегала к своей подруге, столь чудесно одаренной, чтоб узнавать о своем милом и таинственно следить за ним сквозь все преграды времени и пространства. В самих занятиях отсутствующего не было ничего замечательного; но виденные в зеркале местности, комнаты и обстановка их поражали своею верностью, когда потом описывали их батюшке, по возвращении его. Таким образом редкая способность молодой девушки служила как-бы электрическим телеграфом для любящего сердца подруге, томившейся в тревожной неизвестности разлуки.

* * *
Батюшка рассказывал, что всегда так бывает: явление, привидение из духовного мира дается только тому, кто назначен судьбой для принятия этой тайны, «he who is fated», а для других оно остается недосягаемо, непостижимо. Не то ли бывает и вообще в области духовной? То, что дается каким-то внутренним откровением иным избранным, — и крепость веры, и понимание прекрасного, и творческая сила поэзии, и чутье в оценке людей, — все это недоступно и непонятно дюжинным натурам, которым нужна грубая осязательность для веры, математическая точность для понимания и очевидность открытых, топорной работы, пружин, для объяснения неуловимо-тонких движений ума и сердца.

* * *
Из презрения ли к женщине, или из рыцарства, разбойники объявили заранее поход на нее (бабушку). Высадившись большою шайкой на заливных лугах имения, они кинулись к усадьбе. Крик, плач и вой поднялся в деревне, которая лежит против самой усадьбы, на другом берегу пруда; а Катерина Ермолаевна, велев зарядить пушки и ружья и палить в добрых молодцев, как только станут подходить, отправила верного слугу к ближайшему пикету с требованием помощи; но не скоро мог пробраться посланный, и не скоро, даже на подводах, приехала военная команда. Во все это время Катерина Ермолаевна, с замечательным присутствием духа и распорядительностью, выдержала нешуточное нападение разъяренных разбойников, и не будь этих двух пушчонок, ей бы, вероятно, несдобровать; однако Бог помог! Команда пришла вовремя, и усадьба и деревня уцелели.

* * *
Да, вообще война с турками для этих современников Екатерины, а чрез них и для меня, казалась каким-то нормальным состоянием для России, как в древние времена война с татарами и Польшей, которая прекращалась лишь перемириями, более или менее продолжительными, но не кончалась вечным миром, пока не была сокрушена их сила.

Так (уже это Ланжерон рассказывал батюшке), при взятии Измаила, ворвавшись в город, русские пошли в штыки, опрокидывая перед собою живые стены неприятельского войска, в бешеной атаке встречая бешеный же отпор; кровь лилась буквально ручьями, так что шли они по щиколотку в крови, и никогда никакая прачка не могла вымыть и выбелить чулки, в которых был Ланжерон в этот день, — так напитались они кровью. Во время этого штурма, когда русские солдаты неслись таким неодолимым потоком, духовенство у дверей православных церквей, и в защиту своих, и в привет победителям, выходило с крестом и святою водою. Солдаты отнимут правую руку от ружья, перекрестятся, и опять за штык, опять колоть в ожесточении боя, с опьянением чувства победы. «А прекрасно было смотреть на этих молодцов», — говаривал Ланжерон; — «да не дурно было посмотреть и на турок: бешено, отчаянно они дрались. А наши, не щадили никого, кто попадется на встречу; и женщины, и дети погибали, если случались на дороге. Шла эта живая сокрушительная волна или тромба, не разбирая что на ее дороге; все уносит с собою, все стирает с лица земли; разве офицеры успеют спасти ребенка и возьмут его себе. О, прекрасное зрелище это было!» — прибавлял Ланжерон.

Греки и гречанки, болгары и сербы переходили поодиночке или переселялись целыми семьями и даже деревнями на нашем Юге; а обычай привозить с собою, после походов, спасенного от гибели турчонка или взятых в плен турчанок и дарить их своим родственникам на воспитание или в прислугу, занес много примеси южной крови между нами, и в пользу нам, а не в ущерб, судя по Жуковскому, Аксаковым, Айвазовскому, которые по женской линии турецкого происхождения, и по Пушкину, который, как известно, был по матери потомок негра.

Одна пленная турчанка, уже не молодая, была подарена моей матери в служанки ее двоюродным братом, Поликарповым, по возвращении из похода, и так страстно привязалась к своей молодой барышне, что ревновала ее безумно и мучила ее и себя упреками, слезами, отчаянием, со всею необузданностью огненного, восточного нрава.

* * *
Другое милое, доброе, любимое лицо моей детской была Татьяна Васильевна Шлыкова, лучший друг матушки. Она была замечательная женщина, из крепостных графа Шереметева, бывшая танцовщица на его домашнем театре. Ее образование состояло только в русской грамоте и танцах; но природный ум, врожденное достоинство и благородство души, теплота и нежность сердца и наш народный здравый смысл сделали из нее неоценимого, верного и доброго друга, истинно-приятную собеседницу, даже в круг у таких взыскательных людей, как батюшка, как Дашков, как Северин. Жуковский и Александр Тургенев были ей короткими приятелями, и до конца ее жизни батюшка любил видаться и разговаривать с нею. Она оставалась всю жизнь в семействе графа Шереметева, как лучший друг, как вторая мать графа, любима, почитаема тремя поколениями, и скончалась недавно в их доме, в их семействе, оплаканная всеми. В ней виделся тип того, к чему может и должна прийти масса народа нашего, когда она проникнется здравым элементарным образованием и будет более обеспечена в средствах к жизни, без крайности нынешнего изнурительного труда."

* * *
О разных людях:

"А вот и Пушкин, с своим веселым, заливающимся, ребяческим смехом, с беспрестанным фейерверком остроумных, блистательных слов и добродушных шуток, а потом растерзанный, измученный, убитый жестоким легкомыслием пустых, тупых умников салонных, не постигших ни нежности, ни гордости его огненной души.

Паскевич, жаловавшийся отцу моему на Дунае в 1811 году на свою злую судьбу, на несправедливость людей и рока, потому что в 30 лет он не был еще главнокомандующим.

Вот Лермонтов, со странным смешением самолюбия не совсем ловкого светского человека и скромности даровитого поэта, неумолимо строгий в оценке своих стихов, взыскательный до крайности к собственному таланту и гордый весьма посредственными успехами в гостиных. Они скоро бы надоели ему, если бы не сгубили безвременно тогда именно, когда возрастал и зрел его высокий поэтический дар.

Николай I, наконец убитый горем, на смертном одре, во всей красе конечного покоя и отдыха от невыносимой, разбившей сердце, сломившей все силы душевные и телесные, неровной борьбы, непредвиденной тогда, не вполне понятой и ныне."

@темы: О книгах, Цитаты

URL
Комментарии
2017-04-19 в 00:08 

Про девушку которая умела видеть будущее - интересно))
А про разбойников что то не понятно - что за разбойники? Это во время восстания Пугачёва было?

2017-04-19 в 14:37 

волчок в тумане
Я не червонец, чтоб быть любезен всем
Welfare, ага, где-то в это время. Но она их очень четко разделяет: пугачевцы - страшные звери, а разбойники, которые по Волге плавали, - романтичные и симпатичные. Наверно, во время пугачевщины, пользуясь общим беспорядком, разбойники повсюду в больших количествах развелись.

URL
2017-04-19 в 23:06 

Фея Альп
Значит, прав был Байрон, описывая в "Дон Жуане" ужасы взятия Измаила и сравнивая Суворова с Нероном.

2017-04-19 в 23:15 

волчок в тумане, без вас, между прочим, тут скучают. :obida:

2017-04-20 в 18:01 

волчок в тумане
Я не червонец, чтоб быть любезен всем
Фея Альп, тогда кровожадность считалась романтичной. Я такое упоение кровавожадностью еще у Немировича-Данченко в книжках про русско-турецкую войну увидел и очень удивился. А так, да, перед Суворовым вся Европа дрожала. По поводу Измаила: очень большие потери были среди наших (каждый третий), не удалось избежать уличных боев, вот солдаты и сорвались, а Суворов, как обычно, приказывал: "Христиан и обезоруженных отнюдь не лишать жизни, разумея то же о всех женщинах и детях". Все равно тысяч шесть в плен живыми взяли. А так, вообще Суворов был чуть не первым гуманистом в те времена. Нельсон вон устроил резню в Неаполе (безоружных, которых обещали выпустить, если они сложат оружие), Наполеон в Египте 4000 пленных расстрелял, потому что их девать некуда не было, а не в горячке боя. Такие уж нравы. :nope:

алиссум, :buddy: как-то постом отвык от соцсетей. Зато скоро на дачу поеду и буду дачный дневник писать. :kiss:

URL
2017-04-24 в 02:14 

Фея Альп
Нельсон вон устроил резню в Неаполе
Вот уж кого не люблю, так это"одноглазого друга" Наполеона. Вешал людей на реях, а леди Гамильтон наслаждалась этим зрелищем.
Отвратительная пара! И кого защищал, жалкого и бездарного короля Неаполя, только потому, что королева благоволила к его любовнице.

   

ДНЕВНИК ПОД РАКИТОВЫМ КУСТОМ

главная